Татьяна Самборская (tatamaza) wrote in nash_dvor,
Татьяна Самборская
tatamaza
nash_dvor

Эссе о пивной и о Томе Крузе

          Всхолоднуло и задождливилось, — ожидать теперь сына, пока он отмузицирует, в парке под открытым небом стало невозможно. Да и парк, назад тому две недели оживлённый детворой и людьми, сейчас — вымер. После заката солнца здесь холодно, темно и страшно. Как в фильме ужасов или сказке… Запертые, подсвеченные светодиодами аттракционы угрожают пустынностью. Шары фонарей сквозят густой рассадник деревьев резким светом, облучая стволики, как рёбра рентгеном. Пустые веранды летних кафе — без столов и стульев — мокреют коричневой листвой, от дождя к дождю не успевающей высыхать… Весь парк сейчас – безлюдность и темень… городская особенная темень – с рекламным светом нерабочих, как заколоченных, заведений; это настораживает: подстёгивает идти быстрее и обязательно оглянуться пару раз — не подкрадётся ли кто бесшумно со спины. Однако впереди уже светят огромные — в несколько метров — окна бального зала. В скромном здании городского театра. Из-за неплотно сдвинутых штор мелькнули мне руки маленьких танцоров: ладошки лодочкой, вздетые лица – будто взрослые, выгнутые спинки…
           ...Вот и он, пивбар с названием. И вкусным пивом.
           - Немецкое — 0,5.
           - Фильтрованное или нефильтрованное?
           - Фильтрованное.
           - Тёмное, светлое?
           - Светлое.
           - С горчинкой или без горчинки?
           - Без горчинки…
           Ах, ты, услужливый бармен, спасибо, что не принял у меня экзамена о сортах хмеля…

         Бокал, Орехи, Одиночество. Какой кайф! Сейчас бог точно есть — никто не дёргает твою святую душу в течение аж 40 минут. Принадлежишь себе, хотя это и невозможно…
Не первый год мама, теперь я умею отключаться — оставлять за дверью то, что осталось за дверью. Поначалу это не выходит — и в редком одиночестве всё продолжаешь думать о горшках и кашлях. Но теперь – умею. Не думать о проблеме, если не требуется сиюминутного поступка. Нет, не то чтобы совсем не думать, а отодвигать в дальний угол, как со сцены за кулисы. Бывают, конечно, вещи, близкие к страшным, и тогда тревожную мысль за кулисы не задвинешь — везде за тобой, как хвост за задом… Но сейчас — не то. Сейчас обычная свалка хлопот — и сегодня я умею не думать. Я умею, я умею, я умею, я — могу!.. А-а!!! Пёсий сын, Азимов! Знал, шо молвил, русский американец!

           ...За прозрачными стёклами во весь фасад бара — кривые южные сосны и всякий транспорт с лучами фар. (Когда сам сидишь умиротворён и неподвижен, подвижность за окном ещё больше умиротворяет. Когда ты там, в числе едущих, внимание твоё привлекают вот такие седоки за окнами баров.) Над головой сбоку, напротив этого сквозного фасада, - подвесной телеэкран (где-то за моей спиной ещё один такой же для симметрии). На экране в цифровом качестве художественно бежит Том Круз. Хорошо бежит, чувствуется слаженная работа десятков закадровых специалистов. Не смотрела, но догадываюсь, что налицо «Миссия невыполнима» с каким-нибудь порядковым номером и хвостиком второго названия. А-ля «Возвращение», или «Начало»... Вообще, характерна ситуация с этими двумя экранами в сём баре — звук всегда наглухо выключен, всегда тихо играет независимая от экранов музыка. А на двух телевизорах, синхронно: замолченные беседы, тишина взрывов и ударов, жаркие безголосые скандалы — вся эта немота, если смотреть на неё, будто стремится выдавить стекло мониторов с той стороны и звонко засыпать бар реальными осколками. «Мы не подписывались шуметь без звука! Где, чёрт возьми, долбисёраунд!» Но посетители за кружками не замечают глухонемого протеста — знал бы бедняга Том, как неаккуратно обращаются в новороссийском пивбаре с его голливудским творчеством. Бежит в вате безмолвия под не стыкующуюся с фильмом мелодию, а кругом – выпивают и разговаривают, интересуясь друг другом… вернее собой в увязке с товарищами. Это и есть общество — искусство не в кассу и болтовня.
           Другое дело одному — интересуйся собой вдоволь, без коллективистских уловок. (Здесь был смайлик.) А учитывая, что, получив на входе немой экшн и автономную к нему музыку, я ещё и вставила себе в уши собственные, принесённые с собой мелодии, сложился практически идеальный пирог из трёх «вкл-выкл». Способный вскормить голодного покоем в людном баре.

           ...Из второго зала ко мне под нос перебрались четыре девицы-посетительницы. Молоденькие. С пузатыми бокалами чего-то тёмного — возможно, не пива. (Здесь разливают нечто такое коктейльное.) Сели «два на два», как для партии в домино, и разговаривают, выпивая. У двух, что лицом ко мне, - взбитые, замысловатые чёлки — в стиле 60-х. Конечно не самих 60-х, а в стиле «Стиляг», «Оттепели» или иных «исторических» кинолент… Но и всчёсанные хохлы на девичьих головках не в состоянии меня поколебать — так мне восхитительно всё равно на всё; ничто не выбьет меня из моего плотского, глубоко морального, полулитрового распития. Любые перемены, перестановки, добавления лишь сообщают мне о силе моей кратковременной устойчивости: Бокал.Орехи.Одиночество. Как крепость, которую точно сожгут, но не сейчас.
           …И вроде не смотрю особо на соседок, а вижу — две, что с чёлками, явно готовили себя к парадному выходу в свет. Причёски, макияж, костюмчики — всё вкупе. В баре — преимущественно мужчины, включая молодых барменов и официантов. Фотки фотками, а и живые кавалеры не помешают… Их подруги же, что спиной ко мне, - просты до пренебрежения к своему виду, как по чьему-то сценарию. Нет макияжа (видны профили, когда поворачиваются), одежда — буднична, неброска. Такие барышни своим подругам — как единственное прямое зеркало в Комнате Смеха. Будто нарочно отражают: что останется, когда будет снят и вымыт марафет… Чувствую, в этой мини-войне девичьих визажей опускаюсь до состояния менандрова брюзги (а сами виноваты, зачем уселись у меня под носом! — бе-бе-бе!): те девушки, которые разрядились, — словно новогодние шары без ёлки – блестящие, но ни к месту. Дамы, это всё-таки пивная! Стилизованная, недешёвая; без кумара, пропойц, воблы и стоячих столов на треногах, но — пивная. Блестящий прикид сюда — как каблучки до огороду. Вот подружки ваши куда правы, что просты… Отворачиваюсь… А ведь все длиннющие, нудные заметки о четырёх девицах промелькнули у меня в голове секунд за десять, не больше; насколько же мысль быстрее слова, взглянул только – а в голове уже два тома сочинений…

           …Отворачиваюсь. В стекле всё так же, всё те же — транспорт и сосны. Так же красивы. Так же с нами Томми — не бежит уже, — отражается в прозрачном фасаде цветными кадрами. Мерцает перед глазами калейдоскоп улицы и фильма – смешанных на стекле, а у меня в ушах ритмичное:

«...Про то, что я почти запил,
    Но не забыл
                      тебя...»
— старая песня с единственного альбома на единственной кассете в моём огромном плеере, взятым в дорогу в году этак 1992-м… поезд до Уфы, но мы сходим раньше и пересаживаемся; где-то под Бузулуком в окнах вагонов появляется красная земля и строевые сосны; высоченные! - хвоя на голых стволах появляется только под облаками; высятся как стройный ряд карандашей — новеньких, ещё не тронутых ребёнком, равно длинных…
Запетая до дыр ветхая песня притянула к реальному, нынешнему калейдоскопу на барном стекле эти уральские пейзажи из воспоминаний — совсем иные, чем южные. К текущим впечатлениям влила, как бармен в коктейль по лезвию, подростковые чувства давнишней поездки. Из которых боевое ожидание, что вся жизнь – впереди, было главным. Надо только нестись в поезде и слушать то, что тебе нравится, — остальное наскочит на тебя само. Чувственное, значимое, великое… Сложив два вида сосен, две даты, два возраста впечатлений — как чуждые друг другу трафареты, но одного хозяина, — старый мотив будто старался подбросить старые юные искры в мой текущий скромный костёр… Но, нет. Мужественно отказываюсь от бодрых, но чужих чувств подростка; фокусируюсь в сей час. В такое настоящее, где духовное фиг найдёшь без фонаря, но оно – реальное… Говорят, хорошо, когда в человеке и до старости сохраняется душа ребёнка. Да, это так. Но этот ребёнок должен быть на руках у взрослого… – на руках Того, Кто Возрос.

…Отпив ещё глоток, поворачиваю лицо от отражения фильма к фильму: Том не бежит уже — не догнал врага в ходе очень длительного бега (вражище вскочил на грузовик, собака), и Том остановился. Почему? Он мог бы бежать и за грузовиком. При современной-то кинематографии… В такие моменты представляется нереально тупой режиссёр, гораздо тупее реальных, по воле которого герои сначала носятся пешком без всякой логики, а потом руководитель съёмок неожиданно натыкается в сценарии на слово «не догнал».
           - Пусть будет грузовик! - говорит режиссёр, - Грузовик же пешком не догонишь!
           - Точно! - отвечает ему съёмочная группа по-английски.
           - А мне что делать? - спрашивает Том. Он не молод, и помнит ещё разумные съёмки.
           - Ты, Том, - вспоминает о Томе нереальный режиссёр, - ты, Том, стой и расстраивайся… потому что не догнал врага.
           …
           «Май Диа Томми, пишет тебе Таня из Новороссийска, — ушло время рэйнмэнов. Безвозвратно. И мне по этому поводу жаль.»
           …
           Да-а. Зарезался кинематограф. Напрочь зарезался трубочкой от кока-колы или ещё чем в руках нового мирового зрителя — сытого, комнатного и онлайн. Он не сталкивался с войной, подобно великому зрителю 40х-60х, но – постоянно обсуждает военный вопрос с монитором и телевизором. Он не сталкивался с уличной дракой (полраза в 10-м классе не считается), подобно тающему на глазах зрителю 70х-90х, но зато он прочно сидит на качественных пикселях и компьютерных играх по реальным событиям ХХ века… Недостаток настоящих, физических потрясений в домашних условиях с избытком компенсируется с экрана для этих выросших детей. Давайте Нью-Йорк взорвём. Так уже ж взрывали? Тогда ещё что-нибудь: астероид, вселенную… Ударом Брюса Ли, повалившим вместе с противником ещё целый ряд кунгфуистов, - кого удивишь? Такой удар вполне реалистичен – почти вещественен, как киноплёнка. А тысячи пикселей кричат, призывают, чтоб было нереально круто!.. как великая армия несуществующих, виртуальных статистов. Удар Халка, Хеллбоя… – другое дело!.. ну и что, что за ними – ноль и единица, больше ничего… И пошли опять в гору кассовые сборы старых газетных вселенных, но на новом техническом витке – ДиСи, Марвел… мало старых – новых вселенных поднасоздадим – Ворхаммер, Воркрафт… любые «воры», только не собственный. Серый, живой, всё ещё не вмещающийся ни в какие качественные разрешения… Так что, Томми, ни один ты попал.
           «О! Машков! В одном фильме с Томом Крузом! А неплохо он смотрится… Надо же, голливудское кино уже настолько неинтересно, что даже русские актёры органично смотрятся в его эпизодах… Жалко, не допью бокала – 40 минут, время вышло. А посижу-ка я до сорока двух, или даже трёх…»

          Оставляю недолгое своё пребывание: интерьеру, пиву, людям. Ни с кем не встретившись, а расстаюсь. Уйду, – и уйдёт с глаз старая, оригинальная афиша – часть интерьера на жёлтой, болезненной бумаге:

(Театр) Карла Маркса.
Гастроль.
Саратовской арт-группы сатиры.
«Живые клещи»

– стоит  22 число, месяца не видно, год, кажется, 1925… В этой пивной всё везде – по стенам и на полочках – натуральные археологические вещи, которые и дают бару стиль. Длинный ряд бутылок под потолком из-под марочного пива – не повторяются, и дальше: чугунный утюг, горн (пионерский?), советские номера машин, даже эмблема РЖД, снятая с какого-то тепловоза; надомные фонари, каких теперь нет, уличный ростовый фонарь, домашняя лампа – кстати, все эти ископаемые лампионы светятся; телефонный аппарат – советский двухкопеечный, разные дорожные знаки, крышка от люка – самая обычная, какую и сейчас увидишь на асфальте… настенное трюмо, отражавшее ещё личики пробабок, когда те бегали на свидание к мальчикам… Уютно, что скажешь. Жаль покидать такое «тёплое» место… хотя и нет здесь воблы, ностальгических пузатых кружек и кумара от краснодарской «Примы»…
            Совсем пора, а уходить не хочется. Сидела бы и сидела, никто ж не трогает. Вероятно, тоску по примитивной свободе — измеряемой наличием свободного времени — я никогда в себе уже не истреблю. Она уже не выветрится из застарелой мышечной памяти — слишком долго это тело было свободным, и не хочет духовно возвышаться при элементарной нехватке времени на отдых. Почти как Мартин Иден, спустившийся с палубы в прачечную... Надеваю куртку и одновременно встаю – должно быть, тяжёлый стул скрипнул об пол, но я его не слышу – я всё также в наушниках. Стулья здесь под стать грубым длинным столам – из нежной фантазии хозяина али дизайнера о «среНДевековых» тавернах… Ох, Райкин… Сумка на плечо на ходу, неэлегантно лавирую между стульями, открываю стеклянную, как весь фасад, дверь… Всё!  – воздух в лицо!.. открытый воздух, как открытый космос.

Оригинал текста в ЖЖ tatamaza. Фото с Яндекс.Картинки и Кинопоиск.ру.
Tags: Без политики, Общество
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments