Татьяна Самборская (tatamaza) wrote in nash_dvor,
Татьяна Самборская
tatamaza
nash_dvor

За печкой семечки

        Как зайдёшь в комнату, в глаза сразу бросалась южная печка. Низкая — высотой в метр — «пристроечка» у внутренней стены. Тут же у печки, на железном настиле на полу — поленья, ведро с углём и кочерга стоймя. За чугунной дверцей можно было увидеть сплошное пламя, если дверца была закрыта неплотно, и оставалась щель. Шагнёшь — в три шага — в центр комнаты, и печь открывалась всем телом. Тёплым, побеленным, домашним, но и опасным — горячим, раскалённым. В полпечки — плита-крышка, где хозяйка, мать взрослых детей и бабушка маленьких внуков, готовила борщ, суп, жарила картошку с луком… Огонь под кастрюли подпускался в меру — плотно посаженные друг в друга чугунные кольца можно было все снять, и тогда пламя жарило дно кастрюли во весь круг, а можно было снять всего одно-два, и отверстие огня было маленьким, щадящим…
        Зад печки, где уже не топилось, был большой высокой духовкой. Здесь на противнях пекли пироги и сушили семечки — чёрные, с подсолнухов, и белые тыквенные. И подсолнухи, и тыквы растили на огороде за окнами, в чёрной, мягкой кубанской земле. Сырые семечки сушили летом на солнце и укладывали в большие нитяные мешки. Зимой пара таких мешков стояла за печкой — за духовкой, и оттуда кружкой черпали семечки на противень — поджаривали…

         Тонечка лет восьми и Дениска, годом младше, — внучка хозяев и соседский мальчишка — жменями таскали крупные подсолнуховые семечки из духовки на газету. Газету клали в центр дивана и усаживались по бокам. Не умея расщепить твёрдую скорлупу пальцами, они сначала её надкусывали, а потом уже дорасщипывали и вынимали ядрышко. Если везло, ядро оставалось целым. Целое, его можно было рассматривать.
         Диван стоял у стены против двери, возле духовки, и так мешки с семечками прятались в углу, оттуда не видные и не портившие обстановку. А через всю комнату, там, у двери, стоял на тонких ножках секретер. В самом углу этих собранных въедино стёкол и полочек нашлось место для небольшого чёрно-белого телевизора. Стоял он высоковато, и когда детям нужно было переключить программу — с первой на вторую или со второй на первую, — они подставляли мягкий стул, с обивкой, влезали на него вязаными носочками и крутили тумблер. Подававшийся с трудом и требовавший от детей усилий.
- Надо на вторую переключить. Там же «Спокойно ночи».
- Рано ещё. Пока первую посмотрим.
         И на «первой» разлились какие-то озёра, бесцветные из-за несовершенства ТВ-картинки, затем дымили заводы, потом ходили люди по улицам, как в музыкальной «зарисовке», только без музыки...
- А почему ты ядрышки не ешь, а складываешь? - спросил Дениска, глядя на крошечные кучки с Тониной стороны газеты. Тонечка съедала только те ядрышки, которые раскалывались или рассыпались — неудачные.
- Я козинаки делаю! - ответила девочка.
- А зачем?
- Так вкуснее.
- Тогда я тоже буду делать козинаки.

- Теперь вот так, - объявила Тонечка, когда у каждого накопилось по десять подсчитанных кучек. Она сгребла горку №1 с газеты на ладонь и одним махом хлопнула её в рот. Дениска повторил. И соседи-друзья стали вдвоём непрерывно жевать — каждую горку нужно было закидывать, пока во рту ещё что-то оставалось. Это были — «козинаки».
- Так вкуснее, - согласился в итоге Дениска, когда всё начищенное было дожёвано. - Только щёки немного болят.
- Ну, что поделаешь, - философски откликнулась Тонечка.
        ...За окнами была темень раннего зимнего вечера. В комнате — светло, тепло, от печки жарило. Чёрно-белый телевизор мелькал картинками и бубнил. Дети сидели на диване, устланном ковром, и щёлкали свои выдуманные козинаки. Щебетали ни о чём, как любые из людей, оказавшиеся наедине в коконе уюта. Скоро должны были вернуться взрослые: бабушка от соседки и дед от соседа. Дедушка наверняка придёт выпившим — не скажешь, что им с соседом, таким же дедком, не о чем было поговорить насухую, а всё же беседы их никогда не проходили без бутылочки. Будто разговор без бутылочки — оскоплённый, неполноценный… Бабушка на деда станет ругаться, но он так беззлобно будет отговариваться: «Ладно, Мань, чего ты...», — что дети не забеспокоятся, будут дружески хихикать, как и до этого, и заступаться за пьяненького деда:
- Ладно, бабуль! Не ругай его, он же не буянит. Пусть его ляжет — сейчас уснёт.
         Дед действительно укладывался калачиком на кровать под окнами — напротив печки, и сразу засыпал. В головах у деда, на своём диване, дети продолжали шептаться, а, дождавшись, наконец смотрели «Спокойной ночи, малыши!». И тогда заглядывала в дверь бабушка:
- Закончились ваши спокойки?.. Давай-ка, Дениска, беги домой — поздно уже.
         Дениска, твёрдо уверив Тонечку, что дома тоже будет делать козинаки и научит этому делу всю семью, надевал куртку, шапку и, провожаемый Тониной бабушкой, выходил во двор. По камешкам, утоптанным в дорожку, он шёл не на улицу, а в палисадник — там, возле колодца на два двора, была низенькая калиточка. Тонина бабушка стояла под фонарём у себя на пороге, пока Денискина шапочка не исчезала за дверью другого, соседского порога. И заходила сама

      Стариков давно нет в живых. Заброшенный дом стоит со всеми ранами и ссадинами безлюдья. Его, конечно, продадут. В палисаднике изошли цветы, и осталась только земля под редким сорняком… Но где-то есть Тонечка и Дениска, стареющие и вряд ли хоть раз встретившиеся, будучи взрослыми. Есть шанс, что эти бывшие дети, росшие когда-то в привычной, незаметной любви своих стариков, вырастят в любви своих внуков. В их домах наверняка не будет печки с дровами и кочерги - теперь почти сказочных, но в них будет светло и тепло… в ранний зимний вечер за окнами.



Оригинал текста в ЖЖ tatamaza. Репродукция с сайта неизвестный-гений.ру
Tags: Общество, Семья
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments